Владимир Бычковский, музыкальный оформитель спектаклей БТК

Я попал в профессию случайно. Сначала работал в театральном музее грузчиком, но поскольку с детства был меломаном, я быстро стал дружить с фонотекой музея, стал просить некоторые записи, что-то приносил сам. И в какой-то момент мне предложили поработать. Там же я познакомился с ведущими театроведами и режиссерами Петербурга. Начал много ходить на разные спектакли в театры. До этого я больше увлекался кино и в театр особо не ходил. Но за один год я посмотрел спектакли Някрошюса, Фоменко, Стуруа, Габриадзе. Меня это сразу зацепило. Я понял, что театральное искусство гораздо интереснее кино. А поскольку я всегда был увлечен музыкой, то стал изучать эту сторону жизни театра. Я понял, что можно чем-то таким заниматься, например, музыку подбирать к спектаклям. Потом так совпало, что режиссеры часто обращались в фонотеку, а к фонотеке прибавлялась моя к тому времени колоссальная коллекция.

У меня нет музыкального образования. Никакого. Я, если честно, даже нот не знаю. Я все понимаю по гармонии, по тональностям, по темпоритмам, но я не знаю, как это называется. Где-то помогает интуиция, где-то опытный слух. Я столько лет собирал пластинки, потом диски, обменивался самой разной музыкальной информацией. Поэтому могу смело сказать, что имею натренированные уши. Моя профессия – это то, что я меломан с детства.

Обычно, звукорежиссер в театре является помощником режиссера, но больше исполнителем, чем творцом. Чем более креативен звукорежиссер, тем больше он может предложить, я имею в виду в творческом направлении. 90% звукорежиссеров — это люди-исполнители. Иногда их даже называют звукооператорами. Режиссер дает реплики, говорит, в каких сценах должен быть тот или иной звук, и какого уровня, и звукорежиссер это выполняет. Но современные возможности позволяют тем, кто этого хочет, выступать в роли соавторов. Просто возникает рутина в этой работе: постоянный репертуар и вечная работа на театр… Поэтому некоторые ребята уходят.

Подбор музыки для спектакля всегда происходит на интуитивном уровне. Мы сразу стараемся определиться с ансамблем, который должен звучать в спектакле. Иногда выбираешь группу инструментов, которые будут использованы, затем стараешься определить тему, чтобы она звучала глубоко. Главное, чтобы это не было формальным или обозначающим.

Раньше, казалось, были некие «законы», например, что если декорация деревянная, то не должны звучать медные духовые инструменты. Со временем, становилось ясно, что, не придерживаясь подобных правил, открываются новые смыслы и объемы. Всегда так бывает, когда неожиданно находятся интересные ходы, необычные сочетания и инструменты.

А если просто, то 90% музыки, которую я подбираю к спектаклю – то, что я люблю. Все равно при подборе музыки важно то, что ты чувствуешь и понимаешь. Например, если спектакль будет по Чехову, то сразу появляется звучание еврейского оркестрика или цыганского ансамбля. И здесь тоже важно найти что-то не «избитое».

Я познакомился с Русланом Кудашовым через Григория Михайловича Козлова. Последние два года Руслан учился на режиссуре у него, до этого проучившись на факультете театра кукол. А познакомился я с ним благодаря Марине Азизян, замечательной театральной художнице, которая каждый год делала вертепы, посвященные рождественским историям. В одной из сцен играл Ослика начинающий актер, тогда еще не режиссер, Руслан Кудашов. Там играли и другие ныне известные актеры. Собственно, тогда и начинался театр «Потудань». А на выпускном режиссерском курсе Григорий Михайлович просто однажды привел меня и познакомил со всеми ребятами. В итоге я потом переработал со всем курсом: Галиной Бызгу, Александром Кладько, Тимуром Насировым, Андреем Смолка, Натальей Лапиной, Русланом Кудашовым, Егором Чернышевым…

БТК, для меня – это доброе, родное. И, благодаря, Руслану Кудашову, я могу назвать БТК домом. У нас с Русланом много общего, мы видим театр во всех его ипостасях. Руслан – один из самых родных людей на творческом пути до сих пор.

Среди многообразия музыки, выбрать любимых композиторов сложно… но, наверное, это Шостакович, Стравинский, Курт Вайль. Они все разные. Вообще все спектакли идут с той музыкой, которую я полюбил, и она стала созвучной с тем, что мне близко. Это наши с Кудашовым «Sigur Ros», самые разные развернутые гитарные пассажи и так далее. Просто мы с Русланом одного поколения, мы одинаково чувствуем эту музыку. У нас весь «Маленький принц» на «Sigur Ros» построен, эта музыка создает некий космос.

Всё это любимое. Или, к примеру, спектакль по Замятину «Мы». Постановка родилась, когда ребята, студенты Кудашова, делали этюды. Они приносили такую механистическую, музыку заводов, которая непосредственно связана с антиутопией Замятина. Тогда в плеерах у нас с Русланом был любимый Леонид Фёдоров и группа «АукцЫон», и как оказалось эти живые звуки «б», «п», «м», «н», как невозможность что-то сказать, стали контрапунктом спектакля. Осталась та музыка, что приносили ребята, напрямую связанная с тоталитарным обществом этого произведения. Но группа «АукцЫон» стала одним из главных героев спектакля. Поэтому стараемся использовать ту музыку, которую любим. Ведь брать ту музыку, которую ты не любишь – бессмысленно, иначе ты не сможешь ее прочувствовать.

Моя мечта… Когда в России появятся театры, где можно будет делать звук вручную уровня 5.1. Но не для того, чтобы заполнять всё звуками, а для того, чтобы это было интересно, вкусно. То, что, по сути, делает современный европейский театр. Где даже простые по проведению спектакли всегда имеют звуковой смысл. Например, тот спектакль, который привозили голландцы в этом году «Русские» — очень сложный по проведению спектакль. Первый акт, правда, можно выкинуть из головы, но второй – наполнен чрезвычайным смыслом. Здесь я понимаю, почему электричка звучит вокруг меня, а потом уходит вглубь, почему та или иная фонограмма включается с определенным уровнем громкости, где она меня окружает, где бросает, где добавляет эмоцию. Там просто очень тонкие звукорежиссерские штуки, которые не встречаются в российском театре сейчас.