Александр Аркадьевич Калинин, директор Большого театра кукол

В БТК я пришел в 1993 году совершенно случайно. В конце 80-х и в «лихие» 90-е занимался зарабатыванием денег: бизнесом, строительством. Перестал тогда работать артистом (А.А. Калинин окончил ЛГИТМиК, Мастерскую А.И. Кацмана и Л.А. Додина  в  1983 году – прим. ред.), и заскучал в бизнесе. Несмотря на то, что все получалось, мне не нравилась там бандитская атмосфера.

Прогуливаясь как-то по городу, зашел на Моховую по инерции, заглянул в ЛГИТМиК. И как-то завертелось: заглянул к ректору (он меня еще помнил по выпуску), он предложил особенно не думать и поступать на экономику. Сказал, что возьмет без экзаменов сразу на второй курс, так как два высших образования у меня уже было. Я позвонил своей подруге и режиссеру, которую звали Алла Полухина, сказал, что поступил, а она ответила, что стала худруком Большого театра кукол, и пригласила меня работать у нее администратором. Что я и сделал. Так я пришел в 1993 году в БТК. Если бы мне до этого кто-то сказал, что я буду работать в кукольном театре, я долго бы смеялся. Но как-то так судьба развернула, и я стал главным администратором. Через 2 года дорос до заместителя директора. А в конце 2001 года стал работать директором. Так, незаметно для себя, отработал здесь уже 23 года.

За это время удалось сделать очень многое. Возродить театр — это самое главное. 90-е были годами умирания театра. Было очень много проблем и с финансированием, и с жизнью, со зрителем, с репертуаром, с труппой. Театр был не озорной, не хулиганский, не праздничный, не живой. Умирал… или даже умер тогда. Он требовал капитального ремонта, огромного вложения средств и сил во все. Но самое главное — не было «мяса» — репертуара. Скучно работать в театре, в котором не очень весело. Поэтому пришлось фактически начинать с нуля.

Главная цель была — добиться всего, не закрывая театр. Так как в те годы была опасность, что, закрывая театр на долгую реконструкцию, его могли и не открыть. Могло не хватить денег, и проект заморозить. Поэтому приходилось проводить глобальные ремонты в летнее время: дети в отъездах, а взрослого репертуара тогда не было.

Параллельно нужен был серьезный творческий руководитель, «свежая кровь». Нужен был новый зритель. Свой. И где-то с 2004 года я этим всерьез озадачился. В кукольном искусстве я профан. Это сейчас немного поднаторел. А тогда я занимался совсем не кукольными делами. Я был заместителем директора по всему, но только не по творчеству. Что у нас происходило на небосводе кукольного театра — я даже не догадывался тогда. Мне нужен был советчик в этом вопросе, и я пришел к своему замечательному учителю, Льву Абрамовичу Додину за помощью. Он соединил меня с Москвой, с главным редактором журнала «Театр» Валерием Оскаровичем Семеновским. Ему я и изложил свою проблему. На что он ответил: «Что ж ты мечешься? У тебя под боком есть хороший парень». «Хорошего парня» звали Руслан Кудашов. Мы отыскались в Петербурге, и я предложил ему постановку. Руслан выбрал «Вия». Первый взрослый спектакль, который  он поставил в БТК, под звук дрелей и молотков (в зале тогда шел ремонт и постановку репетировали в фойе). После того, как спектакль вышел, я понял, что это тот самый человек, который нужен БТК. Желающих было много, но мне почему-то понравился (и до сих пор нравится) именно Руслан Кудашов. Тут же все завертелось с огромной скоростью.

После того, как Руслан подумал о должности главного режиссера (он еще и думал!), сразу же случилось еще одно событие. Не было бы счастья, да несчастье помогло…  Умер Владислав Борисович Пази, худрук Театра Ленсовета. Он должен был набирать первый курс… И ректор предложил эту возможность нам. Я спросил у Руслана, он подумал, дал согласие, и мы набрали курс. С тех пор началась новая история БТК.

Мне нравится тот театр, который у нас получается. Он двигается вперед, не стоит на месте. Он мощно двигается, но недостаточно мощно, чтобы преодолеть огромную кучу стереотипов. Но мы все равно своего добьемся.

Планка, которую мы ставим, должна быть высокая. Надо хотеть доехать до Владивостока, чтобы в результате добраться хотя бы до Вологды. Хочется многого: чтобы театр был на слуху у всех, у наших начальников, зрителей, чтобы о театре говорили по всему миру. Для этого надо много чего сделать. Нужна постоянная движуха. Это как бежать вверх по двигающемуся вниз эскалатору. Даже если пойдешь медленно, он тебя утянет. Цели должны быть красивые, далекие, мощные, практически неосуществимые.

БТК – это моя любимая работа. Плюс это и дом, и увлечение, и хобби. Это и огромные проблемы. Это часть моей жизни. То, на что я положил свои активные годы: самые плодотворные, самые жадные, самые энергичные. Конечно, иногда я злюсь на этот театр, хочу его послать подальше. Но вообще я благодарен, что волею судеб оказался здесь. Какой-то космический пасьянс сложился. Было время, я нагло полагал, что мы оба друг другу нужны: БТК нужен мне, а я нужен БТК. Сейчас я «немножко» повзрослел, уже так не считаю… Бензин кончается. Жизнь не безгранична.

Работа директора заключается в том, чтобы выживать вопреки всему. С финансами, со стройкой, с творчеством, с начальством, с законом надо быть в ладах, с актерами надо быть в ладах – а это самое сложное. Как говорится: «И швец, и  жнец, и на дуде игрец».

Работа директора меняется каждый день. Нас все время реформируют. Каждый день какие-то новости. Мы еще не успели предыдущий закон освоить, как принимают новый. Никого не интересует, что наша работа – выпускать спектакли. А нас пытаются заставить работать «не по специальности», и часто это делают люди, которые вообще не понимают, что такое театральная «кухня». В результате все теряют настроение. Театр – это праздник. Каждый день в театре должен быть праздник. А не тяжёлые кондовые будни с изучением параграфов закона. Но приходится делать и это. Это злит, хорошее настроение исчезает. А без хорошего настроения праздник не всегда получается.

Для меня всегда самым радостным был праздник премьеры. Раньше нравилась всеобщая зависть ко всем, кто работает в театре. Это было почетно, статусно, элитно, даже если ты гардеробщица. Сейчас это тяжелые будни. Деньги вышли на первое место. Когда возникают деньги уходят чувства. А как может быть искусство без чувства? Сложно найти эту грань. Как это совместить – мне не очень понятно. Я думаю, что художник не должен думать о еде: если она есть – здорово, если нет – тоже здорово. А если он думает только о еде, то он не художник. Недаром все великие художники умерли нищими, а их картины начинали стоить десятки миллионов долларов после их ухода. В этом есть какая-то закономерность. Оказавшись на крючке потребления, художники теряют самое главное — способность сопереживать другим. А есть другой закон жизни – чем больше денег, тем больше их не хватает. Границы этому нет. И начинается перебор, теряется гармония.  

Мы живем в государственном репертуарном театре, который кормится из бюджета. И попытки жить по полной за счет бюджета терпят фиаско. Выживать – выживаем. Но создать благополучную жизнь всем, кто работает в театре при сегодняшнем финансировании невозможно. Сюда приходят люди, зная, что здесь маленькие зарплаты. Если хочется зарабатывать – надо другим делом заниматься. Есть масса дел, которые приносят хорошие деньги. Театр – дело фанатиков. Всегда в театр шли люди, которые без театра не могут. Только такие здесь и уживаются. Все, кто хочет зарабатывать – уходят в другие места.

Мне нравятся спектакли, которые у нас идут. Поэтому я могу по многу раз их пересматривать. Это полезно, потому что я вижу динамику развития молодежи: я понимаю, чего от них ждать, можно ли на них дальше рассчитывать или задуматься о чем-то другом (улыбается). Поэтому у меня много вопросов возникает к артистам. У меня и без обращений Руслана возникает понимание, какой педагог им нужен – что надо подтянуть, потренировать, на что надо потратить деньги, чтобы стало лучше. Моя работа – симбиоз и творца, и инженера, и финансиста. И если я все-таки хотя бы отчасти  понимаю во всех этих профессиях – мне проще, чем другим, просто управленцам. «Кулаком по столу» я не люблю, мне всегда надо понимать, что и как надо сделать, вместе подумать. Тогда может что-то вырасти правильное. Конечно, я смотрю спектакли как бывший артист и зритель – трогает ли. Цепляет ли, задевает ли – и если цепляет, то организм тут же откликается. Если могут возникнуть мурашки, слезы, улыбка – значит что-то делается правильно. Если я кого-то плохо слышу – я понимаю, что надо педагога-речевика. Ну а когда лезешь на крышу и смотришь, что положили кровлю вверх ногами, тогда включается строитель и инженер.

Мои любимые спектакли – «Покаяние и прощение» и «Песнь Песней». Наверное, именно в этом порядке. Нравится то, чего сильно не хватает в жизни. В чувствах, в отношениях… Поэтому возникает сильная потребность восполнить это, подпитаться что ли… Когда смотришь Пушкина  — удивляешься. Как нам не хватает чистоты языка, отношений, простоты, света, целомудрия, покаяния и прощения наконец. Мы перестали уметь это делать. Начинаешь дышать по-другому, когда слышишь эти удивительные пушкинские слова. Простой русский язык – каким он был. Для меня это лучшее, что сделал Руслан в БТК. Что касается «Песни»… В каждом из нас дефицит любви, он уже подошел к крайней черте. То, что сегодня называется любовью, у многих вовсе любовью не является. На это чувство надо настроиться, без этого чувства мы будем как животные, вот и все. Счастье заключается не в индексе потребления всевозможных благ, а в том, чтобы испытать настоящее чувство, от Бога. Поэтому очень важно это звенящее высказывание. Очень хочется, чтобы люди смотрели и настраивались на камертон. Прагматизм и на улице надоедает, поржать можно и в другом месте… Поэтому эти два произведения – даже если они не найдут своего настоящего признания сегодня, то о них заговорят потом, как всегда (улыбается) на кладбище.

У любого нормального художника есть и всплески, и падения. Но у настоящего художника всегда виден вектор: про что он живет, про что он хочет сказать. Руслан – настоящий художник, со своими взлетами, падениями, снова взлетами. Я вижу, куда он движется, и мне это нравится. И это уже не только мне нравится. Мне кажется, что это услышали, увидели, заинтересовались – об этом говорят наполненные залы, изумленные глаза, а частенько и потрясенные зрители на выходе из зала. Значит, что-то мы делаем правильно. И я могу сказать, что имею к этому небольшое  отношение.

Зрителям могу пожелать самого искреннего потрясения, поиска этого потрясения и обретения этого потрясения, чтобы не было ощущения, что зря потратил время и деньги. И не только в нашем зрительном зале. Хочется, чтобы зрители снова полюбили великое театральное искусство, и чтобы было как можно меньше спектаклей, которые прививают к театру  равнодушие или приносят разочарование.